V - ЭРОС и АГАПЕ

Но если уж бить правдой – так наповал ! Вадим, и бьёт – тем, что кажется ему беспримесной вытяжкой правды, – по тому, что представляется нам заслугами Евангельского откровения: «Какую "любовь к ближнему" принесло христианство, нетрудно увидеть в европейской истории... Христианство же открыло многосотлетнюю эпоху именно религиозных войн.» Какими секретными источниками пользовался Вадим для своего революционного открытия ? Похоже – шедеврами кухонного диссидентничанья. Конечно, куда как удобнее подменить противоречивое разноцветье исторических фактов непротиворечивой чёрно-белой мифологией! Кстати, деятельный питомец Просвещения, классик исторической науки Эдвард Гиббон был куда более категоричен – он напрямую обвинил христианство в ... убийстве великой античной цивилизации... Только на разбуянившегося Гиббона нашёлся свой Арнольд Тойнби, в пух и прах разбивший заточенные просвещенческой идеологией рационального умопомешательства тезисы зарвавшегося собрата.

Мифы о веротерпимости в дохристианском мире и цивилизациях, не знавших Евангельской истины, весьма привлекательны для заточенных под обличение всего и вся интеллектуалов позитивистского толка. Но мифы, несмотря на свою внешнюю привлекательность, непротиворечивость, удобность в пользовании и вкраплённые осколочки правды – всё-таки относятся к жанру мифологии. Имеется достаточно исторических примеров, подтверждающих тезис: конфликты разной степени выраженности и обострённости (от кухонной ссоры до побоищ и направленных гонений) наблюдались и наблюдаются не в какой-то одной, отдельно взятой (например, условно-обозначенной христианской) части света, но всюду и везде, где имеются ещё остающиеся непереоцененными ценности, где жива человеческая мысль, где кипит полнокровная жизнь разума и сердца, немыслимая без ясно очерченных идей и убеждений. – Но только это совсем не причина для борьбы с идейностью, с твёрдой убеждённостью вообще, – ведь никакая потенциальная угроза пожара не заставила человека отказаться от использования огня ! Сама по себе абсолютизация толерантности (то есть, не живой, а механической умиротворённости) как самодовлеющей, самодостаточной идеологии, – водружение на флагманские знамёна идей всетерпимости как нового абсолюта, обречена, в лучшем случае, на провал – а в худшем грозит стать оружием в руках вёртких проходимцев. Уже сейчас накопилось предостаточно кричащих примеров: толерантностью можно бороться за мир и за искусство – камня на камне от них не оставляя. Абсолютизированная толерантность станет прекрасным заменителем тротила – сметая традиции, взрывая храмы, перлюстрируя библиотеки, зачищая историческую и культурную память, ковровыми бомбардировками громя культуру и искусство – под видом их же спасения и защиты. Чем Уже круг общих тем и ближе к общему шаблону образ мышления – тем спокойней, смирней и приличней со стороны смотрятся собеседники – тем правдоподобней иллюзия мира. Ну а если взять за критерий совершенства степень спокойствия, механической внутренней бесконфликтности  термодинамической системы – то оптимально-идеальным состоянием окажется ... тепловая смерть Вселенной.

 «Революционный держите шаг !», - Вадим не останавливается на достигнутом –  его м...мысль крепчает: “Как никакая другая религия христианство любит морализировать.” Что за изысканное пиршество духа и мысли - линия обвинения развивается по восходящей: Православная Церковь –> христианство –>  ...  такое впечатление, что ещё немного - и Вадим обрушится на “ханжескую” мораль (которая, собственно, и обусловила столь ненавистную г-ну Штепе   “структуру” (словцо-то какое подыскано !) брака и многие-многие другие установления, закрепостившие здоровые инстинкты, закрывшие пути самому полному и совершенному самовыражению, самораскрытию человеческой природы – самовыражению телесно-зоологическому) “искусственно навязанную”  человеку свободному. Что ж – перефразируя Вольтера: ещё один глоток столь же свежепрогрессивной мысли – и нам останется лишь встать на четвереньки и с восторженным лаем кинуться в лесную чащу – на постоянное место жительства !

Во-первых, даже сама по себе пресловутая «обычная человеческая любовь» обычна и пресловута лишь в контексте наследия христианского прошлого Европы. Чтобы почувствовать разницу и ощутить насколько переосмыслены Благовестием базовые смыслы общечеловечности, надо просто открыть платоновский  диалог “Пир” – вершину античной мысли на тему любви. Любви – как, разумеется, понимала её “неиспорченная христианством” “светлая” античность. Чтение увлекательное, но вот покраснеть приходится немало.  Владимир Соловьев со всей деликатностью так говорит о некоторых особенностях понятия «обычная человеческая любовь» в просвещённом античном мире: «При первом серьезном знакомстве с "Федром" и "Пиршеством" современный читатель должен испытывать некоторое смущение и недоумение. Натуральная подкладка эротических чувств и отношений здесь совсем не та, какая вообще принята за нормальную в современной жизни и литературе. Там, где у нас предполагается один ряд отношений, древние греки ... допускали, по крайней мере, три.»

Так вот – специально для фаната “светлой” античности В. Штепы неделикатно напомню: в античном рейтинге эросов любовь мужчины и женщины шла отнюдь не на первом месте !

Но может ли любовь вообще быть свободной – если определять свободу как свободу от обязательств ? Не много ли  чести – временную опьянённость друг другом, временное пользование друг другом – величать любовью, да ещё и облекая в белоснежные ризы священного смысла свободы !

Христианство не отрицает и не отвергает эрос – чувственно-телесное влечение, но, если в чувстве нет хотя бы малой толики живой божественной искорки АГАПЕ-CARITAS, – то это никакая не любовь, а видимость любви – пиритовая обманка, –  оболочка, стоящая гораздо больше своего содержимого. Христианство провозглашает любовь высшим принципом богоподобия человека. Почему же христиане не шествуют по истории с одной только лавровой веточкой – почему нам приходится, и слишком часто приходится – вынимать из ножен меч ? Где миролюбие христианина, где пресловутая левая щека (любимый образ позитивистской софистики в анти-христианской полемике), если, начиная с эпохи “солдатских императоров”, самые верные и боеспособные римские легионы  состояли из ... христиан. Битвы при Ярмуке, при Ковадонге, при Пуатье, при Акроине, на реке Лех – всюду яркие примеры как раз противления злу насилием – непримиримое противостояние “нетолерантного” христианства “толерантному”, якобы, внешнему не-христианскому миру !

Вадим, не стоит путать христианство со стерильно-пацифистским толстовством – почитав специальную литературу, вы можете выяснить разницу. Христианство, в отличие от утопий, диалектично – христианство цельно воспринимает противоречивую диалектику жизни во всём многообразии, проблематичности и нестандартности. Непротиворечивой простоте и респектабельной предсказуемости стандартных однолинейных формул-схем  мы предпочитаем сложность и противоречивость жизни. И когда враг приходит с мечом – христианин может взяться за меч. В этом нет странности, нет двурушничества – это самая последовательная верность Истине: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя».

Слава Богу, ужасно нетолеранты были наши предки – слава Богу, уж они умели противиться злу силою: дрогни князь Дмитрий на Куликовом поле, дрогни князь Михайло Воротынский под Молодями, дрогни ополченцы Минина и Пожарского под Москвой, дрогни воевода Ромодановский под Чигирином – и у нас действительно было бы куда меньше проблем ! Вероятнее всего, проблем у нас не было бы вообще, как исчезли они у стёртых в пыль варварскими нашествиями цивилизаций  и у миллионов людей – вычеркнутых, сгинувших, не родившихся благодаря “окончательному решению” еврейского, русского, белорусского, цыганского и прочих «вопросов».

Не вина Церкви, что рефлексирующее сознание какого-нибудь очередного образованца, подрядившегося «общественным обвинителем», воспринимает как ужасный вызов несоответствие противоречивости настоящей будничной церковной жизни  непротиворечивости цветистых стереотипов-мифов ! Неразрешимость многих «безнадёжно-неразрешимых контроверз», незамедлительно выставляемая в счёт христианству, оказывается прямым следствием … близорукости отвлечённо-посторонних критиков:«Высшая безусловная истина не исключает и не отрицает предварительных условий своего проявления, а оправдывает, осмысливает и освящает их... Поэтому и генерал, и политик перед светом высшей истины оба правы, и я совершенно искренно становился на точку зрения и того и другого. Бeзycлoвнo- нeпpaвo только само начало зла и лжи, а не такие способы борьбы с ним, как меч воина или перо дипломата: эти орудия должны оцениваться по своей действительной целесообразности в данных условиях, и каждый раз то из них лучше, которого приложение уместнее, то есть успешнее, служит добру. И cв. Aлeкcий, митрополит, когда мирно председательствовал за русских князей в Opдe, и Cepгий пpeпoдoбный, когда благословил оружие Дмитрия Донского против той же Opды, были одинаково служителями одного и того же добра — многочастного и многообразного.» Прекрасный ответ – недоумению, вернее – ехидной позе, вопрошающей: какую же такую любовь провозглашает христианство. Пафос однолинейных обвинений коренится в ... самой ущербности всякой однолинейности  – тогда как Истина христианства живёт в полноте измерений.

Сербия и Хорватия, говорящие на одном и том же языке, разделены войной – во многом, именно религиозной, - об этом Вадим прекрасно помнит. “Католики и протестанты, никониане и староверы, вражда бесчисленных сект…” - списочек составлен прямо-таки с бухгалтерской дотошностью (правда, не очень-то верится, что автора по-настоящему трогает боль югославской войны – так, шмыгнула в нужную сторону костяшка на счётах – подрос кредиторский счёт – можно повысить митинговый рык ещё на пол-тона). Но подсчитывая дебет-кредит автор напрочь забывает, сознательно или бессознательно, – обо всём остальном – то есть, о самом главном ! 

Именно Православие сложило россыпь земель и языков единой Русью, именно христианская Ортодоксия подарила нам письменность, на веки определила образ мысли, образ чувства, образ жизни, пронизала внутренний мир русского человека особым светом, зажгла сердце особыми мечтами и чаяньями. Ортодоксия повела творческую силу в высшие миры, научила Русь говорить красками и звуками о высшем – о небесном. Язык молитвы, язык обратной перспективы, язык знаменного распева стали нашими национальными сокровищами. Православие подарило миру чудо России – сам по себе факт существования суверенного государства, вопреки всякой геополитической логике на участке едва ли не наибольшего геополитического не         благоприятствования не принадлежит области рационального – не зря говаривал русский богатырь из Ольденбурга Христофор Антонович Миних: «Россия, безусловно, находится под особым покровительство Бога, иначе просто нельзя понять, как она до сих пор существует». Но каким-то образом Россия, открытая всем ветрам, не просто как-то там худо-бедно выживала эдаким премудрым пескарём, носу не кажущим из своей норы, в окружении голодных и добычливых соседей – а напротив, веками определяла судьбы Европы и мира. Для меня всё это, может и субъективно, может и недостаточно строго с точки зрения точной приход-расходной науки арифметики – перевешивает всё рефлексирующее нытьё, все размашисто-дилетанские выкладки и подсчёты, все долговые векселя и обвинительные акты, предъявляемые нашему прошлому, нашим дедам и прадедам, нашим пращурам ! Гении заднего ума могут сколько угодно обсуждать в закрытых кружках, расчертив по клеткам поле истории, – куда надо было походить князю N ... чтобы нам, потомкам и наследникам, жилось посытнее, потише и поспокойнее.

Хочется в качестве примера привести пример ещё одного чуда – православной (до установления с помощью английского меча диктата единовластной папской супрематии) Ирландии. Здесь был произведён своеобразный эксперимент: христианство пришло в страну (можно сказать - принесено в котомке раба, ведь Святой Патрик впервые попал на Зелёный остров рабом), бывшую идеальным белым листом – страну, не входившую в римский круг земель, страну вроде бы безнадёжно чуждую античности, казалось бы, – отставшую на века. Но произошло чудо: дикая, раздробленная страна, скудная природными ресурсами, но богатая на раздоры, вдруг становится светилом раннесредневекового просвещения Европы, кузницей христианского миссионерства, центром сбережения античного наследия. Православные ирландские монахи в “Тёмные века” совершили то, что называют второе крещение Европы. Маленькая Эйреанн стала в глазах современников величиной - Scottia Maior И это было чудо !

Кстати, слава Богу, что средневековая история, которую, хамоватая либеральная “просвещённость” со времён Локка, Дидро, Вольтера и Гиббона неустанно поливала грязью, наконец перестала быть сплошным слепым пятном – и честные, непредвзятые исследователи ахнули, насколько интеллектуально-насыщенным были “века невежества и мракобесия”: Каролингский ренессанс, “проторенессанс” XII-XIII, поздневизантийский ренессанс (стоит отдельного разговора то обстоятельство, что культура православной Византии на протяжении всей истории была недосягаемой вершиной, которую Запад мог изучать только снизу вверх), владимиро-суздальский ренессанс... Вот лишь несколько примеров, как претенциозно-одиозны и убого-односторонни записные наследники парторга Вольтера! Неохватному великому наследию христианского прошлого они гордо противопоставляют  хрустальные дворцы, медовые реки и кисельные берега ... своих виртуальных фантазий. (Вообще-то стоит порекомендовать спорщикам, зациклившимся на своих стройных непротиворечивых мнениях, внимательно изучить книгу отца Андрея Кураева «Дары и анафемы: что христианство принесло в мир?»– чтобы хотя бы удостовериться в том, что дискуссия давно уже перешла на качественно новый уровень, и чтобы как-то соответствовать этому уровню, нужны доводы поубедительнее и посвежее тезисов «научного» атеизма эпохи кустисто-развесистой «ярославщины»)

Кротость и смирение христианина заключаются уж никак не в слепоглазой отупенной елейности, не в благодушном безразличии к реальности, не в одержимости воинствующе-пацифистской толстовской расслабленностью (хотя “непротивление злу насилием” в определённых кругах считается почему-то непременным, общеобязательным, мерилом умозрительного “истинного христианства” в, так сказать, чувственно-осязаемом “христианстве обыденном, земном”). «... если на моих глазах  брат  мой  Каин  дерет шкуру с  брата  моего  Авеля ... я, именно по неравнодушию к  братьям , дам  брату  Каину  такую затрещину, чтоб ему больше не до озорства было...» - вот как умный миролюбец-диалектик Владимир Сергеевич Соловьёв отвечает о христианской любви оппоненту – воинствующему сектантски-прямолинейному непротивленцу. Христианская этика не просто позволяет, но обязывает в случае необходимости встать на защиту близких, отчего дома, отчей веры, матери-Родины. И это уж никак не релятивизм, не приспособленчество “отвлечённой от жизни” теории к неумолимому диктату внешних обстоятельств – а вечная, сложно простая, диалектика живой Евангельской Истины: различные болезни требуют различных средств лечения. И смирение начинается именно с трезвого и реалистичного взгляда на мир и на самого себя. Смирение – не слюнтяйство, не ватная бесхребетность ! Совсем наоборот: смирение – это предельная мобилизация, напряжение всех сил, всего существа человека. Кротость и смирение христианина сворачивают горы !

VI

И вот, наш досужий разоблачитель договаривается до прямо-таки белогорячечного открытия: Церкви-то собственно у нас никакой уже и нет - есть общественно-политическое движение “РПЦ” [“созданная Сталиным структура”] с весьма подозрительными целями, достигающимися столь же сомнительными средствами (метафизические батюшки на мерседесах и т. д. и т.п.). Автор превращается в рупор параноидальной конспирологии, снедающей нынче мечущуюся идеологической неутолённостью образованщину. Выдвинутый “самоочевидный” тезис больше всего похож на ... задолбленную речёвку, подцепленную на ближайшем митинге либеральных конспирологов – установку, затверженную до клинического онемения мысли и памяти. Такие «лёгкоусвояемые» установки удобного формата, подогнанного под стандартные разъёмы ячейки в «материнской плате» среднестатистического сознания, –  продукт бурного и непрекращающегося мифотворчества, становятся уже навязчиво-дежурными: похоже, они являются своеобразной частью исповедания символа лояльности, без которого, видимо, не допускают в партию записного “свободомыслия”. Результат бывает печален:«В результате напористой обработки сознания дурацкими россказнями рождается некое подобие общеизвестной истины: "ну как же, это всякий знает" ».

Никто не спорит: была – попытка Советской власти создать собственную церковь: большевистский позитивизм решил пойти навстречу инертной части трудящихся и политтехнологично дал зелёный свет «церкви коммунистического христианства» - так называемым обновленцам. Вот только эта хитроумная спецоперация почему-то закончилась провалом – обновленцы не повели за собой народ, беспроигрышные технологии вопреки логике и рационалистски-здравому смыслу остались беспроигрышными только на бумаге. Советская власть, власть фанатичного воинствующего позитивизма, ответила тем, что лучше всего умела – усилением террора. Потом имело место знаменитое послание митрополита Сергия, где владыка выразил собственный взгляд на границы кесарю – кесарево, Богу – Божье. Владыка Сергий, в тяжелейшие дни приняв всю ответственность предстоятеля Русской Православной Церкви, взял на себя решение безотлагательных, неподъёмных, едва ли вообще до конца разрешимых вопросов: как остановить террор, как сохранить присутствие Церкви и полноценной церковной жизни в Советском государстве, как сосуществовать с правящей властью. При всей неоднозначности этого периода истории Церкви стоит отметить: Советская власть не смогла отпраздновать никаких ощутимых побед. Террор продолжался – наша, якобы «сергианская», Церковь подверглась беспощадным репрессиям, войне на уничтожение. Сталин не смог создать никакой своей «церкви»  - он смог лишь на время заключить перемирие с Церковью, когда к этому вынудили обстоятельства. Но ещё до всякого шевеления из Кремля, ещё когда власть пребывала в растерянности от нанесённого стране сокрушительного удара 22 июня 41-го, – Церковь уже определилась в своём выборе и взяла на себя инициативу - в тяжелейший момент первых дней войны, когда логика явного, логика внешних событий подталкивала настоящих прихлебателей и подпевал договариваться и извлекать выгоду - но в сотрудничестве совсем уж не с Советской властью. Конечно же, в мозгах узколобых вольнодумцев, перманентно желающих поражения своей собственной стране «во имя прогресса и мира во всём мире», такое просто не укладывается. Но это – их проблемы !

Положение Церкви в годы развитого социализма – не конкордат, а резервация: выживание вопреки, а не благодаря. Была двусмысленность, была балансирующая на грани неоднозначность в отношениях некоторых иерархов с властями. Были ренегаты – бойкие отличники конкурса сочинений “Почему я порвал с церковью”. Всё было. Но, несмотря на сложность, всю, казалось бы, тупиковость, явно-очевидную безвыходность ситуации, в лоне так называемой «сергианской» Церкви являлись подвижники, святые, замечательные пастыри и мученики (показательно, что параноики-разоблачители, ради спасения собственных лживых теорий и репутаций, бросаются вычленять уже внутри самой «коллаборационистской» Московской Патриархии какие-то тайные катакомбы, - но Церковь не делится на фракции – Церковь одна). Выживанием Церковь обязана чему угодно, но только не милостивой снисходительности Советской власти (взять хотя бы памятное публичное обещание одного всемирно известного нашего вождя показать по телевизору последнего попа – обещанье, данное в разгар якобы “оттепели”, обрело статус особой государственной программы, подкреплённое крупномасштабной деятельностью всей государственной машины. – «Верного союзника», якобы, облегчающего руковожденье и направленье, не громят и не душат !).

Блеск и нищета прожектёрства: красноречивая самореклама пустоты

III

"Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали" - приведённый Вадимом розановский афоризм, хоть и не тянет на глубину честертоновского парадокса, но всё-таки бесспорно примечателен. Прежде  всего следует напомнить, что Василий Васильевич  – не только известный любитель подразнить чужое сыто-спокойное дебелое самодовольство, но ещё и выделяющийся своей горячностью непоседа, лётчик-испытатель – специалист по полётам из крайности в крайность. Розановское негодование и эпатаж всякий раз имеют свои причины и свой контекст, но и никак не могут преподносится, как какой-то антихристианский ultima ratio regis. Розанов критиковал христианство (намного глубже и острее теоретика-умозрителя Ницше!) – пристрастно, временами даже срываясь на кликушеский фальцет, порою теряя голову и всякое чувство меры, но очень важно то, что к итогу своей бурной и противоречивой жизни Василий Васильевич пришёл верующим христианином. Верующим – то есть, не “загнанным в веру” животным страхом, а последним и наивысшим доводом богословия – чашу весов перевесил не какой-то неотразимой хитрющий аргумент отвлечённого силлогистического спора, а личностный опыт пронзительно-явственного переживания Истины – личная Встреча, личное прикосновение к “Тому, перед чьим лицом исчезают вопросы”.

Если Вадим, поднимая проблему существования отвлечённой морали в отрыве от реального мира, рассчитывает на лавры Колумба – то его просто жалко. Почему-то именно Церкви приходится часто напоминать заигрывающимся светилам вольномыслия: совесть – не юридическое понятие, совесть не тождественна выдрессированной законопослушности, совесть не поддаётся объяснению псевдонаучной механикой «подавления либидо» или досужими теориями неизжитости внутренних комплексов. Христианину без философических “откровений” Вадима ведомо, что нравственность (т.е., внешняя сторона поведения) вторична по отношению к духовности – внутреннему двигателю, внутреннему поводырю всякого шага, всякого поступка, всякого движения. Известно и то, что даже самая прекрасная, самая правильная из истин, вырываясь из контекста, выпадая из силового поля одухотворённости, теряет смысл, - и может обезуметь: превратиться в кистень,  в бандитскую заточку – которой и в подворотне, и на большой дороге можно разбойничьи поорудовать. Смешно “просвещать” христиан такими страшными тайнами – да ещё с завидной самоуверенностью первооткрывателя!

Стоит чуточку перефразировать высказывание Розанова - например, в: "Я еще не такой подлец, чтобы думать о правах человека" – и может разразиться скандал. Попробуй, – тронь сегодняшнюю священную корову ! Если хотя бы на миг поверить в позитивистскую сказку о том, что, став просвещённой, Европа вдруг необратимо выросла из христианства – концы всё равно ну никак не сойдутся с концами. Общественный договор об общечеловеческих ценностях в своей сердцевине, в своей сути так и не смог предложить ничего революционно-нового  по сравнению с десятью заповедями – несмотря на все ухищрения изобрести что-нибудь этакое, навороченно-продвинутое, дабы на голову превзойти азиата-Назареянина. Гуманизм, толерантность, привлекательные опыты мирного сосуществования, культивируемые на тепличных грядках общества welfare state – могут быть успешны лишь имея подосновой великое наследие христианского прошлого Европы. Вот и выходит, что столь многие самоочевидные вещи – самоочевидны, да и сами общечеловеческие ценности – общечеловечны, –  лишь ... в контексте цивилизации, выросшей на христианских корнях – об этом, кстати, уже достаточно написано и высказано ! Уважение к чужой жизни, чужой самобытности, к чужому, наконец, достоянию   невозможно на пустом фундаменте – без веками складывавшейся коренной Традиции [которую очень сложно вытравить из генетической памяти]. А уж, как известно, не буддизм, не индуизм и не ислам определяли ход развития Европы на протяжении столетий.

Конечно, плохой заменитель необходимого под рукой – это как-никак намного лучше, чем вообще ничего: застигнутому безлунной ночью в дороге путнику приходится радоваться плохонькому фонарику, свечке или даже спичке. Но если бы христианство представляло собой не более, чем морализаторскую доктрину, уголовно-процессуальный кодекс, если бы заповедь “возлюби ближнего своего, как самого себя”, - была не путеводной звездочкой, не камертоном внутренней настройки личности, а лишь чётко обозначенной юридической статьёй внешнего, тиранического, закона, предусматривающей лишь одну меру наказания – высшую меру, – тогда Спаситель, действительно, не принёс бы ничего нового в наш мир ! Мораль, не написанная на скрижалях сердца – действительно, воспринимается как извне навязанный диктаторский порядок, тирания внешних обстоятельств. Но живая вера не дремлет пассивно, не прячется в «запасниках» души до ближайших праздников и воскресных дней, – живая вера действует в человеке, переворачивает жизнь и судьбу человека – верой заповеди пишутся на скрижалях сердца: следование нравственному закону становится внутренней потребностью, а не извне навязанной формой внешней лояльности. Обвинять Православие в мертвящем консервировании нравственных понятий регламентацией-догматизацией, в подмене внешней моралью живой совести – абсурдно. Ведь не секрет, что всепронизывающий юридизм характерен прежде всего для западной традиции. Именно в западной традиции, несмотря на существование линии западно-христианской мистики (Раймунд Луллий, Франциск Ассизский, Мейстер Экхарт) – в конце концов, количественно возобладало более практичное, гораздо легче осуществимое на практике первенство ритуала, первенство писаного над неписаным, первенство внешней пристойности поведения, следование (пусть даже и скрипя зубами) кодексу морали над внутренне присущей, живой духовностью. Именно западного происхождения традиция подменять живое духо